В семидесятые годы у Московской хоральной синагоги появилась вторая синагога. Без стен, без крыши, без раввина и без всякого разрешения властей. Она находилась прямо на улице, у входа в первую.
Её называли «Горка».
Улица Архипова — так в советские годы называли Спасоглинищевский переулок — шла под уклон, и в субботу этот покатый асфальт заполнялся людьми. Приходили с полудня и стояли часами. Студенты и профессора, инженеры, врачи, музыканты, вчерашние школьники и старики, помнившие ещё дореволюционный хедер. Кто-то заходил внутрь на молитву, но таких было меньшинство: большинство пришедших не умели молиться и не знали ни слова на иврите. Они приходили за другим.
На Горке узнавали новости, которых не было ни в одной газете: кому дали разрешение на выезд, кому отказали, кого вызывали на допрос, кто уже улетел и пишет из Израиля. Здесь передавали из рук в руки самодельные учебники иврита — перепечатанные на папиросной бумаге, размноженные под копирку, зачитанные до дыр. Здесь договаривались о подпольных уроках в частных квартирах. Здесь знакомились друг с другом люди, которые в обычной жизни никогда бы не встретились, — и обнаруживали, что таких, как они, много.
И здесь можно было встретить иностранца. Это было, пожалуй, единственное место в Москве, где встреча советского гражданина с американским туристом не выглядела чем-то вопиющим. Туристы привозили книги, молитвенники, тфилин — и увозили обратно на Запад имена, фамилии и адреса тех, за кого потом требовали заступиться конгрессмены и газеты.
Всё это происходило под наблюдением. По краям улицы стояли люди в штатском и запоминали лица. За появление на Горке студента могли отчислить из института, инженера — уволить с работы, аспиранта — лишить возможности защитить диссертацию. Один из тех, кто бывал там в те годы, сформулировал разницу коротко: еврей-сапожник мог позволить себе куда больше, чем еврей-инженер.
А раз в году улица переставала быть просто улицей.
В Симхат Тора, праздник радости Торы, на Горку приходили тысячи. Не сотни — тысячи. Люди брались за руки и танцевали прямо на проезжей части, пели то, что помнили, а чаще то, что успели выучить друг у друга неделю назад. Пели на иврите, на идише, по-русски. Танцевали до глубокой ночи. Многие из тех, кто там был, потом прожили долгую жизнь в других странах — и говорили, что такой радости, как на Горке в Симхат Тора, не испытывали больше никогда и нигде.
Власти терпели, пока могли. Когда становилось совсем уж людно, по забитой народом улице пускали грузовики — просто чтобы разогнать танцующих. Когда евреи начали собираться за городом, на лесной поляне у платформы Овражки, туда тоже пришлось послать наряды: в мае 1980 года на поляне собралось больше тысячи человек, и КГБ перекрыл к ней подходы.
Разогнать можно было толпу. Причину — нельзя.
А причина была проста и известна: люди хотели уехать. В 1969 году группа московских евреев написала письмо Генеральному секретарю ООН У Тану с просьбой помочь им выехать в Израиль — «на родной земле объединиться с близкими». Тогда же другая группа обратилась к главе правительства с требованием прекратить антиизраильскую кампанию и дать желающим возможность быть, как говорится в конце пасхального Седера, «в будущем году в Иерусалиме». Разрешения им не дали. Так в русском языке появилось новое слово — «отказники».
Летом 1970 года несколько ленинградцев решились на отчаянный шаг. Им годами отказывали в выезде: Марка Дымшица, бывшего военного лётчика, из-за еврейского происхождения не брали даже работать по специальности. Вместе с Эдуардом Кузнецовым, выпускником философского факультета МГУ, он придумал план — выкупить все билеты на крошечный «кукурузник», летевший местным рейсом, пилотов оставить на лётном поле и уйти на этом самолёте в Швецию. По легенде компания летела на свадьбу — так операцию и назвали. Чтобы связанные лётчики не замёрзли в ожидании помощи, беглецы купили им тёплые спальные мешки.
Их взяли 15 июня прямо при посадке: КГБ знал всё заранее. Они, впрочем, тоже догадывались, что за ними следят, — и всё равно пришли на аэродром.
Суд приговорил Дымшица и Кузнецова к расстрелу. И вот тут произошло то, ради чего, по сути, всё и затевалось: о советских евреях заговорил весь мир. За осуждённых вступились президент США, премьер-министр Израиля, газеты и парламенты десятков стран. Расстрел заменили лагерным сроком, а вопрос о выезде евреев из СССР перестал быть внутренним делом Кремля. Ворота, запертые полвека, скрипнули: уже в 1971 году первые тысячи человек получили визы и уехали.
Аресты продолжались ещё долго. Через это прошли Анатолий Щаранский, Иосиф Бегун и десятки других — люди, чьи имена потом знал весь мир, а тогда знала только Горка.
Внутри здания синагоги в эти же годы шла совсем другая жизнь — тихая, осторожная, почти незаметная снаружи.
В 1972 году, через год после смерти рава Йеѓуды-Лейба Левина, главным раввином Москвы избрали Якова Фишмана. Ему было пятьдесят девять лет, он родился в Слуцке, и его биография вмещала всё, что могло вместить это поколение: жена и дети погибли от рук нацистов, служба раввином в разных синагогах страны — а потом, когда служить стало негде, работа на московском автозаводе имени Лихачёва. Главный раввин столицы пришёл к своей должности с заводской проходной.
Ему досталась та же роль, что и предшественнику, и играть её пришлось на большей сцене. В 1976 году Фишмана отправили в Соединённые Штаты — в составе делегации религиозных деятелей, которую возглавлял митрополит Ювеналий; приглашение исходило от американского раввина Артура Шнеера. От главного раввина Москвы там ждали совершенно определённых слов: что никаких гонений на веру в Советском Союзе нет и еврейская религиозная жизнь свободна. Слова прозвучали, и американские газеты их напечатали.
Но у той поездки был и второй результат, о котором в газетах не писали.
Дело в том, что раввинов в стране было почти некому готовить. Ешива «Коль Яаков» при синагоге к тому времени еле дышала, а учиться на раввина за границей было невозможно: любая поездка на Запад для советского гражданина исключалась. И тут нашёлся обходной путь — Будапешт. В социалистической Венгрии работала раввинская семинария, уцелевшая при коммунистах, и поездка туда формально была поездкой в дружественную соцстрану, а не «на Запад». После американского визита Фишмана нескольким молодым евреям из московской общины впервые разрешили поехать туда учиться — не эмигрировать, а именно отучиться и вернуться.
Это означало, что у общины появится следующее поколение раввинов. Первое за полвека.
Одним из тех, кого отправили в Будапешт, был молодой человек, который к тому времени уже несколько лет жил в Москве и учился в ешиве при синагоге. А ещё лет за пять до этого он вообще не подозревал, что в Москве есть синагога.
Его звали Адольф Шаевич, и приехал он в столицу из Биробиджана. Тамошнюю синагогу то ли сожгли, то ли она сгорела сама в конце сороковых, когда началась борьба с космополитами; в любом случае еврейской жизни в городе с еврейским названием не было никакой. «Мы росли совершенно далёкие от традиции, — рассказывал он потом. — Я вырос на «Комсомольской правде»». О том, что такое синагога, он знал из романов Шолом-Алейхема.
В 1972 году он приехал в Москву — просто поменять жизнь. Работа не находилась. И кто-то из знакомых обронил: при синагоге есть ешива «Коль Яаков», а тем, кто там учится, дают временную прописку.
В этой фразе спрятана вся ирония советской истории. Именно пропиской — точнее, отказом в ней иногородним ученикам — власти десятилетием раньше едва не задушили эту самую ешиву, детище рава Шлифера. Механизм, придуманный, чтобы вымыть из синагоги молодёжь, привёл в неё человека, которому предстояло эту синагогу возглавить.
Шаевич вошёл внутрь и, по его собственным словам, попал во времена Шолом-Алейхема: пожилые евреи, учившиеся ещё до революции, тихий кабинет председателя общины Льва Григорьевича Гурвича, совершенно другой воздух — воздух мира, о котором он читал в книгах и считал давно исчезнувшим.
Он пришёл за пропиской. Остался на всю жизнь.
Так и вышло, что человек, случайно зашедший в синагогу за штампом в паспорте, через несколько лет оказался в числе тех немногих, кому разрешили учиться на раввина. Из Будапешта он вернулся в 1980 году с раввинским дипломом. Фишман к тому времени тяжело болел и попросил его стать помощником. Шаевич согласился. А в 1983 году, когда Фишмана не стало, он занял его место — и оказался во главе главной синагоги страны ровно в тот момент, когда страна начала меняться.
Перемены пришли быстрее, чем кто-либо ожидал.
Во второй половине восьмидесятых занавес не дрогнул — он рухнул. Узников Сиона выпускали из лагерей. Отказникам, годами ходившим с клеймом, вдруг начали давать визы. К концу десятилетия счёт уезжающих пошёл на сотни тысяч.
И произошла вещь, которой не предвидел никто: Горка опустела. Люди, которые двадцать лет боролись за право уехать, уехали. Улица, где каждую субботу негде было встать, стала обычной московской улицей.
Но в то же самое время началось противоположное движение. В страну потянулись посланники — молодые раввины из Израиля и Америки, приезжавшие учить тех, кто остался. Первые появились ещё до всяких разрешений: рав Берл Лазар впервые приехал сюда в 1987-м, рав Михаэль Кориц добрался через Хельсинки в 1989-м. Открывались школы, воскресные классы, ульпаны, издательства. Начала выходить еврейская пресса — и именно с газет для многих начиналось возвращение: прийти в синагогу человек ещё стеснялся или боялся, а прочесть журнал дома мог.
Выяснилось, что за семьдесят лет запретов еврейство никуда не делось. Оно просто ждало.
В 1989 году Адольфа Шаевича избрали главным раввином Советского Союза. В 1993-м, когда Советского Союза уже не существовало, — главным раввином России.
А в феврале 2001 года на здании синагоги начались работы, истинный смысл которых понимали немногие.
Для этого надо вернуться на сто с лишним лет назад, к самому началу нашей истории.
Архитектор Семён Эйбушитц спроектировал синагогу как купольную базилику. По его замыслу здание должно было венчать большой купол со звездой Давида — знак, видимый издалека. Купол построили. И почти сразу заставили разобрать.
Предание гласит, что великий князь Сергей Александрович, проезжая мимо стройки, принял её за церковь и перекрестился. Правда это или нет, но обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев потребовал купол снести, а саму синагогу вскоре закрыли — открыть двери для молящихся удалось только в 1906 году. Так здание и простояло: со срезанной вершиной, будто с него сняли шапку.
Оно стояло так сто десять лет. Пережило две революции, гражданскую войну, изъятие ценностей, закрытие тридцатого года, расстрел рава Медалье, Отечественную войну, Голду Меир, «дело врачей», Хрущёва, Горку, отказников и распад страны.
В мае 2001 года купол вернулся на место. Серебристый, со звездой Давида наверху — ровно такой, каким его задумал Эйбушитц и каким его не позволил оставить Победоносцев.
Реконструкция шла ещё несколько лет — её приурочили к столетию открытия синагоги. Сегодня в здании четыре молельных зала с галереями для женщин, миква, кошерный ресторан, магазин иудаики. Работают Главный раввинат и раввинский суд. На южной стене — мозаика с ливанским кедром, напоминание о Храме, которого нет уже две тысячи лет. По будням здесь идут уроки, по субботам полон зал.
Эти стены помнят рава Мазе, который не отдал синагогу большевикам. Помнят рава Медалье, ушедшего отсюда на расстрел. Помнят бухгалтера Шлифера, ставшего раввином в самый страшный год, и его последний урок, оборвавшийся на полуслове. Помнят молчание рава Левина — единственную форму верности, которая ему оставалась. Помнят тысячи танцующих на Горке и тех, кто платил за эти танцы работой, дипломом и свободой.
В 2026 году синагоге исполняется сто двадцать лет.
История продолжается. И теперь её пишем мы.
