История Московской хоральной синагоги. Часть 6: Раввин «евреев безмолвия»

Весной 1957 года община хоронила рава Шлифера — и не знала, что хоронит целую эпоху. Место во главе синагоги занял человек, которого сам Шлифер незадолго до смерти вызвал из Днепропетровска преподавать в ешиве: рав Йеѓуда-Лейб Левин.

Он был словно послан из другого времени. Сын раввина, выпускник прославленной Слободской ешивы, он получил смиху ещё при царе — а потом сорок лет прожил тихой жизнью провинциального раввина и переписчика святых текстов: в самые страшные годы, когда за Тору арестовывали, рав Левин зарабатывал тем, что буква за буквой выводил свитки, которые негде было читать вслух. Теперь этому немолодому тихому человеку предстояло возглавить главную синагогу страны — в годы, которые окажутся ничуть не легче прежних.

Потому что оттепель кончилась быстро. Хрущёв пообещал построить коммунизм за двадцать лет и показать по телевизору «последнего попа» — и по стране покатилась новая антирелигиозная кампания. Синагоги закрывались одна за другой, счёт шёл на сотни. Ешиву «Коль Яаков» — детище рава Шлифера — душили без единого громкого слова: иногородним ученикам просто отказывали в московской прописке. Одного за другим их отправляли домой, и к середине шестидесятых в классах осталась горстка пожилых слушателей. Дошло до немыслимого: войну объявили маце. Сначала её выпечку ограничили, потом запретили почти по всей стране; посылки с мацой, которые присылали евреи из-за границы, конфисковывали на почте, а в Москве пожилых евреев судили за то, что они организовали выпечку к Песаху. Газеты тех лет всерьёз объясняли, что маца — «орудие религиозного дурмана».

Синагога на Горке — так московские евреи звали улицу Архипова, как назывался тогда Спасоглинищевский переулок, — оставалась почти последним островом. И рав Левин держал этот остров, как умел: тихо, упрямо, без громких жестов. В 1968 году он сумел переиздать молитвенник, продолжив дело Шлифера.

А потом случилось то, чего не ждал никто — ни власти, ни сам раввин.

К синагоге пришла молодёжь. Каждый год в Симхат Тора — праздник радости Торы — Горка начала заполняться молодыми людьми. Студенты, инженеры, аспиранты — юноши и девушки, выросшие без Торы, не умевшие читать на иврите, часто вообще впервые в жизни подходившие к синагоге. Их никто не звал — они узнавали друг от друга, шёпотом: сегодня наш праздник. Они пели, взявшись за руки, танцевали до ночи — тысячи людей на узкой горбатой улице. Власти то терпели, то пускали по забитой народом улице грузовики, чтобы разогнать танцующих. На следующий год всё повторялось снова — и толпа была больше прежней.

Осенью 1965 года в этой толпе стоял приезжий из-за океана — молодой писатель Эли Визель, переживший Освенцим. Он приехал посмотреть, осталось ли еврейство за железным занавесом, — и не мог поверить глазам. «Кто сказал им, что сегодня праздник? — писал он. — Тысячи молодых людей, не знакомых друг с другом, ничего не знающих о еврействе, — и надо танцевать, петь и веселиться вопреки всему. Мелодии песен и танцев на улице Архипова до сих пор звучат у меня в ушах». Свою книгу о советских евреях Визель назвал «Евреи безмолвия» — народ, которому запретили голос, но который не разучился петь.

В июне 1967 года грянула Шестидневная война. Советский Союз разорвал отношения с Израилем, газеты соревновались в проклятиях «агрессорам» — а по еврейским домам страны прокатилась тихая волна гордости. И на ближайший Симхат Тора Горка не вместила всех желающих.

Для рава Левина те годы стали самыми горькими. От главного раввина Москвы власти требовали публичных заявлений — и он подписывал казённые слова, которых от него ждали. В 1968 году его отправили в Америку — первым из советских раввинов; там его встречали упрёками и обвинениями: «казённый раввин», «голос Кремля». Он не отвечал ничего. Близкие вспоминали, как тяжело он переживал эти нападки, — но он вернулся домой, к своей общине, и продолжил стоять там, где стоял. Те, кто судил его издалека, не знали простой вещи: за всё это время рав Левин ни разу не произнёс слова, которое повредило бы евреям его страны. Он говорил то, что обязан был говорить, — и молчал там, где молчание было единственной формой верности. Раввин «евреев безмолвия» — во всех смыслах этих слов.

На рубеже семидесятых железный занавес дрогнул. Мир, разбуженный — в том числе — книгой Визеля и танцами на Горке, требовал: отпусти народ мой. И ворота, запертые десятилетиями, начали приоткрываться: в 1971 году из СССР в Израиль уехали первые тысячи евреев.

В том же 1971 году рава Левина не стало. Он умер, как и его предшественник, не дожив до плодов того, что берёг: совсем скоро слово «отказник» узнает весь мир, у синагоги на Горке будут дежурить иностранные корреспонденты, а молитва «В будущем году в Иерусалиме» для тысяч московских евреев перестанет быть метафорой.

Но это уже совсем другая глава.

Продолжение следует…